Неточные совпадения
Но только Обломов ожил, только появилась у него
добрая улыбка, только он начал смотреть на нее по-прежнему ласково, заглядывать к ней в дверь и шутить — она опять пополнела, опять хозяйство ее пошло живо, бодро, весело, с
маленьким оригинальным оттенком: бывало, она движется целый день, как хорошо устроенная машина, стройно, правильно, ходит плавно, говорит ни тихо, ни громко, намелет кофе, наколет сахару, просеет что-нибудь, сядет за шитье, игла у ней ходит мерно, как часовая стрелка; потом она встанет, не суетясь; там остановится на полдороге в кухню, отворит шкаф, вынет что-нибудь, отнесет — все, как машина.
— Кто же иные? Скажи, ядовитая змея, уязви, ужаль: я, что ли? Ошибаешься. А если хочешь знать правду, так я и тебя научил любить его и чуть не довел до
добра. Без меня ты бы прошла мимо его, не заметив. Я дал тебе понять, что в нем есть и ума не
меньше других, только зарыт, задавлен он всякою дрянью и заснул в праздности. Хочешь, я скажу тебе, отчего он тебе дорог, за что ты еще любишь его?
И ну-ну-ну, ну-ну-ну: по всем по трем, вплоть до Питера, к Корзинкину прямо на двор. —
Добро пожаловать. Куды какой его высокопревосходительство затейник, из-за тысячи верст шлет за какою дрянью. Только барин
доброй. Рад ему служить. Вот устерсы теперь лишь с биржи. Скажи, не
меньше ста пятидесяти бочка, уступить нельзя, самим пришли дороги. Да мы с его милостию сочтемся. — Бочку взвалили в кибитку; поворотя оглобли, курьер уже опять скачет; успел лишь зайти в кабак и выпить два крючка сивухи.
Замечательно было для Левина то, что они все для него нынче были видны насквозь, и по
маленьким, прежде незаметным признакам он узнавал душу каждого и ясно видел, что они все были
добрые.
Еще
меньше мог Левин сказать, что он был дрянь, потому что Свияжский был несомненно честный,
добрый, умный человек, который весело, оживленно, постоянно делал дело, высоко ценимое всеми его окружающими, и уже наверное никогда сознательно не делал и не мог сделать ничего дурного.
— Картина ваша очень подвинулась с тех пор, как я последний раз видел ее. И как тогда, так и теперь меня необыкновенно поражает фигура Пилата. Так понимаешь этого человека,
доброго, славного
малого, но чиновника до глубины души, который не ведает, что творит. Но мне кажется…
Отослав телеграмму, она пошла одеваться. Уже одетая и в шляпе, она опять взглянула в таза потолстевшей, спокойной Аннушки. Явное сострадание было видно в этих
маленьких добрых серых глазах.
— Напой его чаем, баловница, — закричал ей вслед Овсяников… — Не глупый
малый, — продолжал он, — и душа
добрая, только я боюсь за него… А впрочем, извините, что так долго вас пустяками занимал.
Правда, с ним обращаются дружески-небрежно, как с
добрым, но пустым
малым; якшаются с ним в течение двух-трех недель, а потом вдруг и не кланяются с ним, и он сам уж не кланяется.
— Прекрасная барыня, — отвечал мальчишка, — ехала она в карете в шесть лошадей, с тремя
маленькими барчатами и с кормилицей, и с черной моською; и как ей сказали, что старый смотритель умер, так она заплакала и сказала детям: «Сидите смирно, а я схожу на кладбище». А я было вызвался довести ее. А барыня сказала: «Я сама дорогу знаю». И дала мне пятак серебром — такая
добрая барыня!..
Дело в том, что Алексей, несмотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, был
добрый и пылкий
малый и имел сердце чистое, способное чувствовать наслаждения невинности.
У нее была очень милая манера говорить о «
добрых» людях и «светлых» явлениях приглушенным голосом; как будто она рассказывала о
маленьких тайнах, за которыми скрыта единая, великая, и в ней — объяснения всех небольших тайн. Иногда он слышал в ее рассказах нечто совпадавшее с поэзией буден старичка Козлова. Но все это было несущественно и не мешало ему привыкать к женщине с быстротой, даже изумлявшей его.
Она описывала ему свою пустынную жизнь, хозяйственные занятия, с нежностию сетовала на разлуку и призывала его домой, в объятия
доброй подруги; в одном из них она изъявляла ему свое беспокойство насчет здоровья
маленького Владимира; в другом она радовалась его ранним способностям и предвидела для него счастливую и блестящую будущность.
Как донской-то казак, казак вел коня поить,
Добрый молодец, уж он у ворот стоит.
У ворот стоит, сам он думу думает,
Думу думает, как будет жену губить.
Как жена-то, жена мужу возмолилася,
Во скоры-то ноги ему поклонилася,
Уж ты, батюшко, ты ли мил сердечный друг!
Ты не бей, не губи ты меня со вечера!
Ты убей, загуби меня со полуночи!
Дай уснуть моим
малым детушкам,
Малым детушкам, всем ближним соседушкам.
Когда вы будете на мысе
Доброй Надежды, я вам советую не хлопотать ни о лошадях, ни об экипаже, если вздумаете посмотреть колонию: просто отправляйтесь с
маленьким чемоданчиком в Long-street в Капштате, в контору омнибусов; там справитесь, куда и когда отходят они, и за четвертую часть того, что нам стоило, можете объехать вдвое больше.
Из задней двери вертлявой походкой вышла
маленькая стриженая, худая, желтая Вера Ефремовна, с своими огромными
добрыми глазами.
Молодой с длинной шеей мускулистый человек с
добрыми круглыми глазами и
маленькой бородкой стоял подле койки и с испуганным лицом, поспешно надевая халат, смотрел на входивших.
— Уж хороши здесь молодые люди! Вон у Бочкова три сына: всё собирают мужчин к себе по вечерам, таких же, как сами, пьют да в карты играют. А наутро глаза у всех красные. У Чеченина сын приехал в отпуск и с самого начала объявил, что ему надо приданое во сто тысяч, а сам хуже Мотьки:
маленький, кривоногий и все курит! Нет, нет… Вот Николай Андреич — хорошенький, веселый и
добрый, да…
В ее комнате было все уютно, миниатюрно и весело. Цветы на окнах, птицы,
маленький киот над постелью, множество разных коробочек, ларчиков, где напрятано было всякого
добра, лоскутков, ниток, шелков, вышиванья: она славно шила шелком и шерстью по канве.
— Безостановочно продолжает муж после вопроса «слушаешь ли», — да, очень приятные для меня перемены, — и он довольно подробно рассказывает; да ведь она три четверти этого знает, нет, и все знает, но все равно: пусть он рассказывает, какой он
добрый! и он все рассказывает: что уроки ему давно надоели, и почему в каком семействе или с какими учениками надоели, и как занятие в заводской конторе ему не надоело, потому что оно важно, дает влияние на народ целого завода, и как он кое-что успевает там делать: развел охотников учить грамоте, выучил их, как учить грамоте, вытянул из фирмы плату этим учителям, доказавши, что работники от этого будут
меньше портить машины и работу, потому что от этого пойдет уменьшение прогулов и пьяных глаз, плату самую пустую, конечно, и как он оттягивает рабочих от пьянства, и для этого часто бывает в их харчевнях, — и мало ли что такое.
— И полно, полно! Что ты это? Я, грешный человек, иной раз беру благодарность. Жалованье у меня
малое, поневоле возьмешь; но принять, так было бы за что. Как я тебе помогу;
добро бы ребро или зуб, а то прямо в глаз! Возьмите денежки ваши назад.
Я воротилась к матери, она ничего,
добрая, простила меня, любит
маленького, ласкает его; да вот пятый месяц как отнялись ноги; что доктору переплатили и в аптеку, а тут, сами знаете, нынешний год уголь, хлеб — все дорого; приходится умирать с голоду.
В ней
меньше той синтезирующей примирительности, которая часто раздражает в Соловьеве, раздражает более всего в его «Оправдании
добра», системе нравственной философии, в этой статье он мыслит радикально.
По его словам, такой же тайфун был в 1895 году. Наводнение застало его на реке Даубихе, около урочища Анучино. Тогда на
маленькой лодочке он спас заведующего почтово-телеграфной конторой, двух солдаток с детьми и четырех китайцев. Два дня и две ночи он разъезжал на оморочке и снимал людей с крыш домов и с деревьев. Сделав это
доброе дело, Дерсу ушел из Анучина, не дожидаясь полного спада воды. Его потом хотели наградить, но никак не могли разыскать в тайге.
Средний возраст только что осужденного каторжного мне не известен, но, судя по возрастному составу ссыльного населения в настоящее время, он должен быть не
меньше 35 лет; если к этому прибавить среднюю продолжительность каторги 8-10 лет и если принять еще во внимание, что на каторге человек старится гораздо раньше, чем при обыкновенных условиях, то станет очевидным, что при буквальном исполнении судебного приговора и при соблюдении «Устава», со строгим заключением в тюрьме, с работами под военным конвоем и проч., не только долгосрочные, но и
добрая половина краткосрочных поступала бы в колонию с уже утраченными колонизаторскими способностями.
И до какой степени были деликатны и нежны эти
маленькие сердца: им, между прочим, показалось невозможным, что их
добрый Lеon так любит Мари, а Мари так дурно одета и без башмаков.
— Так, так, сынок… Худому учитесь, а
доброго не видите. Ну, да это ваше дело… да. Не
маленькие и свой разум должны иметь.
— Думать надо, его обворовывают. Все тащат: и приказчики, и караванные, и ватажные. Нельзя широких дел вести без того, чтобы этого не было, — молвил луповицкий хозяин, Андрей Александрыч. — И в
маленьких делах это водится, а в больших и подавно. Чужим
добром поживиться нынче в грех не ставится, не поверю я, чтобы к Смолокурову в карман не залезали. Таковы уж времена. До легкой наживы все больно охочи стали.
Лежа в соседней каюте, Патап Максимыч от слова до слова слышал слова Алексея. «Вот, — думает он, — хотя после и дрянным человеком вышел, а все-таки старого
добра не забыл. А небойсь, словом даже не помянул, как я к его Марье Гавриловне приходил самую
малую отсрочку просить по данному векселю. А
добро помнит. Хоть и совсем человек испортился, а все-таки помнит».
— Много вам благодарны остаемся, — сказал ей. — Дай вам Господи всякого благополучия и во всем
доброго успеха. В чем же вам до меня надобность? С готовностью могу все для вашей чести. Конечно, люди мы, как изволите знать,
маленькие, подчиненные, много сделать не можем; а о чем спросите, ответ дадим с удовольствием.
— Кто ее знает… Теперь вот уж более пятнадцати лет, как этакую дурь на себя напустила, — сказал Василий Петрович. — Теперь уж ей без
малого сорок лет… Постарела, а посмотреть бы на нее, как была молоденькой. Что за красота была. Просто сказать — ангел небесный. И умная она барыня, и
добрая.
«Все от большого да
малого только и норовят теперь по сторонам
добро тащить — каждому лакомо поживиться достатками Марка Данилыча.
Лихонина в «Воробьях» уважали за солидность,
добрый нрав и денежную аккуратность. Поэтому ему сейчас же отвели
маленький отдельный кабинетик — честь, которой могли похвастаться очень немногие студенты. В той комнате целый день горел газ, потому что свет проникал только из узенького низа обрезанного потолком окна, из которого можно было видеть только сапоги, ботинки, зонтики и тросточки людей, проходивших по тротуару.
Лихонин говорил правду. В свои студенческие годы и позднее, будучи оставленным при университете, Ярченко вел самую шалую и легкомысленную жизнь. Во всех трактирах, кафешантанах и других увеселительных местах хорошо знали его
маленькую, толстую, кругленькую фигурку, его румяные, отдувшиеся, как у раскрашенного амура, щеки и блестящие, влажные,
добрые глаза, помнили его торопливый, захлебывающийся говор и визгливый смех.
Соловьев, рослый и уже тучноватый, с широким румяным волжским лицом и светлой
маленькой вьющейся бородкой, принадлежал к тем
добрым, веселым и простым
малым, которых достаточно много в любом университете.
Кроме всех этих наивных, трогательных, смешных, возвышенных и безалаберных качеств старого русского студента, уходящего — и бог весть, к
добру ли? — в область исторических воспоминаний, он обладал еще одной изумительной способностью — изобретать деньги и устраивать кредиты в
маленьких ресторанах и кухмистерских. Все служащие ломбарда и ссудных касс, тайные и явные ростовщики, старьевщики были с ним в самом тесном знакомстве.
Красён, что каленый уголь, не
меньше доброго гуся величиной; тихо колыхаясь, плыл он по воздусям и над самой трубой Егорихиной кельи рассыпался кровяными мелкими искрами…» Кривая мать Измарагда, из обители Глафириных, однажды зашедшая со своими белицами к Манефиным на беседу, с клятвой уверяла, что раз подстерегла Егориху, как она в горшке ненастье стряпала…
— Пятьдесят тысяч! Не
малые деньги, не
малые… Много
добра на такие деньги можно сделать, — проговорила Манефа.
— Обожди, друг, маленько. Скорого дела не хвалят, — ответила Манефа. — Ты вот погости у нас —
добрым гостям мы рады всегда, — а тем временем пособоруем, тебя позовем на собрание — дело-то и будет в порядке… Не
малое дело, подумать да обсудить его надо… Тебе ведь не к спеху? Можешь недельку, другую погостить?
— Насчет пунша смеяться не годится, потому пойло
доброе, а над пустосвятами при веселой беседе потешиться греха нет, ни великого, ни
малого…
— Спаси Христос, матери; спасибо, девицы… Всех на
добром слове благодарю покорно, — с
малым поклоном ответила Таисея, встала и пошла из келарни. Сойдя с крыльца, увидала она молодых людей, что кланялись с Манефиными богомольцами…
Нет за
малыми детьми ни уходу, ни призору, не от кого им услышать того
доброго, благодатного слова любви, что из уст матери струей благотворной падает в самые основы души ребенка и там семенами
добра и правды рассыпается.
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает
добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с матерью, а безумный похвастает молодой женой… А и будет день ко вечеру, от
малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
И Бог знает, чем бы это кончилось, если б шедшие гуськом богомольцы не дошли, наконец, до
маленькой полянки, середь которой стоял почерневший от дождей и ветхости, ягелем поросший гóлубец. То была гробница
добрым подвигом подвизавшейся матери Фотиньи.
— Ослепила корысть, — думчиво молвил Чапурин. — Ослепила она всех от большого до
малого, от первого до последнего. Зависть на чужое
добро свет кольцом обвила… Последни времена!
А когда на него не находил"стих", он казался веселым, вежливым
малым, умел обходиться с белой, старой и
доброй лошадью по прозвищу Кокотка, которая и возила нас в небольшом шарабане.
Этот д-р П-цкий и тот агент русского Общества пароходства и торговли, Д-в, были почти единственные русские, с какими я видался все время. Д-в познакомил меня с адмиралом Ч-вым, тогда председателем Общества пароходства и торговли; угощая нас обедом в дорогом ресторане на Реджент-Стрите, адмирал старался казаться"
добрым малым"и говорил про себя с юмором, что он всего только"генерал", а этим кичиться не полагается. Он был впоследствии министром.
В Вене я больше видал русских. Всего чаще встречался опять с зоологом У. —
добрым и излиятельным
малым, страстным любителем театра и сидевшим целые дни над микроскопом. Над ним его приятели острили, что он не может определить, кто он такой — Гамлет или Кёлликер — знаменитый гистолог и микроскопист. У него была страстишка произносить монологи, разумеется по-русски, ибо немецкий прононс был у него чисто нижегородский. Он умудрялся даже такое немудрое слово, как «Kase» (сыр) произносить как «Kaise».
А тут вот, в самых крутых обстоятельствах, нашлась
добрая душа, которая сама предложила мне, правда очень. скромную, сумму. Но я решил жить на самые
малые деньги, и всего несколько месяцев, так чтобы к весне вернуться домой, для окончательной ликвидации моего издательского дела.
Несмотря на сутулость и оспенное лицо, в нем было какое-то особое прирожденное изящество, а
маленькие, немного печальные, но очень живые черные глаза глядели из-под рябоватых век необыкновенно привлекательным и
добрым взглядом.